27 фев 2014
Поделиться

Архитектура городских боёв

Автор: Пётр Иванов

Всю прошлую неделю с Олимпиадой в Сочи конкурировал за внимание только один медиа-объект — события на Украине. Десятки тысяч людей неотрывно смотрели видеотрансляции с разных точек, обновляли твиттер по хэштегу #евромайдан и напряженно думали, что же всё это значит и каковы будут последствия. Эти вопросы открыты для политических спекуляций, в которых мы участвовать не собираемся. Зато можем рассказать о том, как устроены бунты, революции и сражения в черте города. И как городское планирование работало с этой неизбывной человеческой привычкой — восставать против существующего порядка вещей.

Фотография:
кирилл freesoul

Одной из базовых функций городов, впрочем, почти утратившей в последнее время своё значение, принято считать оборонную. До изобретения мощной артиллерии городские стены надежно сдерживали натиск врага, а городская инфраструктура — в первую очередь, водоснабжение и склады — позволяла выдерживать длительную осаду.  Архитектурные особенности фортификационных сооружений превращали любого жителя города в грозного противника даже для хорошо обученных солдат: для не знавшего муштры гончара отсутствие военной подготовки легко компенсировались возможностью лить кипящее масло на головы осаждающих.

Но не менее важной характеристикой города является возможность «комфортного» ведение боя внутри его стен. Сложно сказать, когда впервые градостроители всерьёз задумались о том, что городу необходимо будет не только отражать атаки внешнего противника, но и становится полем боя. У Римской империи в этом плане было два основных инфраструктурных достижения. Первое — стандарт римских дорог, созданный для эффективной переброски войск по всей территории империи. Второе — аллеи. Это связанные вещи: римские дороги засаживались по обеим сторонам деревьями не только с эстетической или солнцезащитной целью — деревья вокруг дорог служили строительным материалом для осадных машин и полевых укреплений. Легионеры, сражающиеся за территориальную целостность империи, могли перемещаться налегке и использовать инфраструктуру для своих целей. Это очень важный для дальнейшего рассуждения момент — то, что кажется украшением, может нести и иные, куда более зловещие и агрессивные смыслы.

Около середины XV века появился трактат Леона Баттисты Альберти «Десять книг о зодчестве», в котором говорилось об устройстве идеального города. Исследователи не раз отмечали, что огромное влияние на него оказало одноименное сочинение Витрувия, найденное флорентийским гуманистом Поджо Браччолини в 1414 г. Но многие реалии и мнения, изложенные Альберти, могут быть поняты только с учетом политической ситуации Италии того времени, где восстания, многолетние войны между городами и захваты власти были обычным делом.

Как более совершенный архитектурный эквивалент стены, колоннада давала не только защиту, но и обзор — а значит контроль

Согласно Альберти, идеальный город должен был быть разделён на функциональные зоны: в центре расположены здания высших магистратур и дворцы правителей, по окраинам — дома vulgus ignobilis («низменной черни», как неласково называл мыслитель торговцев и ремесленников). Такое пространственное разделение, по мнению Альберти, должно было защитить город от возможных волнений упомянутой низменной черни, то есть фактически населения рабочих окраин, которым скорее отказывается в гражданственности. При этом, что удивительно, в рамках этого градостроительного принципа подразумевалось одинаковое внимание к благоустройству зон и доступу жителей к общественным зданиям (театрам, музеям, термам). Одним из важных архитектурных элементов, которое Возрождение открыло для себя в античности была колоннада. Демонстрация преемственности двух эпох и их взаимное противопоставление «темному» Средневековью были достаточными основаниями для её повсеместного внедрения в идеальном городе. Однако же, по Альберти, колоннада носила не только эстетическую функцию, но являлась более совершенным архитектурным эквивалентом стены: колоннада давала не только защиту, но и обзор — а значит контроль.

Фотография:
matolch.photo

Напрямую Альберти не говорит, что колоннады удобны тем, что их легко превращать в баррикады, однако, это, пожалуй, ключевой момент из девятой главы пятой книги. В начале раздела речь идет об удобстве компактного расположения правительственных зданий для городских властей, а потом о том, что их необходимо окружать колоннадами: «А в претории, где очень многие спорят, отверстия следует делать многочисленные и шире, и доступнее, чем в храме или курии. Далее, вход в сенат должен быть столько же укреплен, сколько и внушителен. Это между прочим и для того, чтобы бессмысленный народ, возбужденный каким-либо мятежным зачинщиком, в безрассудном неистовом смятении не мог беспрепятственно ворваться, угрожая отцам. Ради одного этого следует прибавлять портик, галерею и тому подобное, где слуги, клиенты, домашние, ожидающие своего господина, в непредвиденных случаях оказались бы защитой».

При этом стоит отметить, что градостроительные принципы Альберти были весьма неоднозначны для своего периода, если не сказать революционны. Дело в том, что во всех Средневековых городах Италии нобилитет предпочитал строить в черте города башни, в которых можно было держать оборону от взбунтовавшегося «бессмысленного народа» буквально годами. Высота башни была сама по себе показателем силы и властных притязаний данной фамилии, так что приходилось вводить законодательные ограничения на максимальную высоту строительства, которые, впрочем, очень редко соблюдались. Понятно, что само наличие подобных укреплений зримо утверждало власть благородных сословий над всеми прочими и отбивало охоту без крайних обстоятельств вступать в вооруженное противостояние. Из этих микрогородов в городе со своими складами, колодцами и стенами глава благородного семейства мог неограниченно долго устало поглядывать, не успокоилась ли чернь, время от времени выпуская стрелу-другую из арбалета для эмоциональной разрядки. По этой причине, например, в более республиканской Флоренции все такие башни были уничтожены в XIII веке во благо общественного спокойствия.

Современный городской бой, как правило, представляет собой конфликт сограждан

Баррикады — это, пожалуй, лучшее, что позаимствовала тактика народных протестов из рудиментов военного дела. Появившись на улицах Парижа в конце XVIII века, они поставили отвыкших от подобного рода укреплений солдат в тупик. Впрочем, уличные действия повстанцев Французской Революции носили скорее наступательный характер. Спустя 50 лет баррикады стали символом демократии, городской революции, бунта, однако уже в куда более трагическом, с точки зрения горожан, контексте Парижской Коммуны. Барон Осман в ходе своей легендарной перестройки Парижа конца XIX века не скрывал, что проспекты должны быть прорублены не только потому, что они красивы и приятны, но потому, что их сложнее завалить подручным хламом и они лучше простреливаются картечью.

Интересны исторические качели вооружения и тактики. В своё время изобретение арбалета и медленное, но верное наступление эпохи огнестрельного оружия покончило с рыцарством. Арбалет — страшное оружие. Он уравнял самую дорогостоящую и совершенную боевую единицу Средних веков — закованного в доспехи конного нобля, потратившего годы на оттачивание своих навыков, — и обычного торговца, отродясь ничего тяжелее вилки в руках не державшего. Это повлекло за собой кардинальные изменения структуры вооружения, а затем и тактики военных действий: почти исчезла персональная броня, а контактный бой начал уступать место дистанционному.

Параллельно шел процесс перехода от наёмных армий к призывным. Это важно в контексте городских боев по той причине, что современный городской бой, как правило, представляет собой конфликт сограждан. Никколо Макиавелли в XVI веке, вдохновившись описанием республиканского Рима у Тита Ливия, где каждый горожанин всегда был готов защищать родной город с оружием в руках, провел весьма неудачный эксперимент по созданию милиции, то есть ополчения из горожан, которые обучались навыкам ведения боя и использовались вместо популярных в то время наёмных войск. У наёмных войск, разумеется, были свои издержки. Сложные боевые задачи вызывали у них апатию — зачем рисковать активами в виде дорогостоящего вооружения и людей? А противоборствующие стороны могли столкнуться с картельным сговором владельцев компаний, предоставляющих наёмные войска, — зачем решать военную задачу быстро, если можно убеждать заказчиков с обеих сторон, что задача трудная, поэтому необходимо дополнительное финансирование? Неудача эксперимента Макиавелли крылась не только в том, что из милиции сложно сделать профессиональную армию, поскольку призывник, в первую очередь, является обладателем гражданской профессии, а потом уже солдатом, но и в том, что аристократию не очень устраивала сама идея — передавать черни навыки ведения войны. Тем не менее, военный призыв со временем стал популярным явлением в Европе, что, послужило хорошую службу истории городских боев, так как повстанцам начали противостоять регулярные части. Спекуляция на боевом духе и сути присяги регулярной армии стало важным элементом противостояния.

В XVIII-XIX веке того, что сейчас называется riot police, или ОМОН, или «Беркут», ещё нет в помине

И вот уже в XVIII-XIX веке в городских боях сходятся стороны, во многом схожие друг с другом — это восставшие горожане без доспехов, с тем, что подвернулось  под руку в качестве оружия, и рекруты, так же без доспехов, с оружием, заточенным под определённые правила ведения войны, но имеющие мало отношения к городским боям и тому, что можно было бы назвать предотвращением массовых беспорядков. Того, что сейчас называется riot police, или ОМОН, или «Беркут», ещё нет в помине. Мысль о том, что для взаимодействия с гражданами необходимы такие архаичные предметы, как щиты, шлемы, дубинки, ещё даже не возникает. Это всё — достижения XX века, создающие бесконечное пространство для неоднозначных ситуаций, как юридически сложных, так и морально невыносимых.

У городского сражения есть задачи символические и задачи практические. Символической задачей городского боя является удержание правительственного квартала. Тот, кто контролирует здания правительства, Думы, Рады, кто занимает центральную площадь, Верховный Суд и так далее, — тот и обладает ситуативным доминированием. Спекуляции доминирующей стороны сильнее, поэтому так важно поднять свои знамёна там, где были знамена противника. Практические задачи подразумевают захват средств коммуникации, будь то телефон с телеграфом или склады и канализацию, или мосты и дороги. Некоторые теоретики города, например Уильям Митчелл, рассматривают город, в первую очередь, как совокупность сетей коммуникации. Кто контролирует коммуникации — тот завоёвывает город.

Фотография:
sham / flickr.com

Если практические задачи так или иначе понятны, то символические, предшествующие практическим, могут быть сложны. Во время массовых протестов против результатов выборов в Государственную Думу в 2011 году Эдуард Лимонов счёл предательством со стороны других лидеров оппозиции то, что те согласились на массовый митинг на Болотной Площади, а не на Площади Революции. И таки пришёл со своими сторонниками на Площадь Революции, где на всякий случай власти объявили внезапный ремонт. В прошлый понедельник, после оглашения приговора узникам 6 мая планировался митинг оппозиции на Манежной площади, однако Манежная площадь была оцеплена полицией и эвакуаторами. Однако один из авторов этих строк смог погулять по Манежной площади — проход на неё почти не охранялся. Полицейские на всех входах были радушны и дружелюбны, что нельзя сказать про полицейских на всех входах на Красную площадь. Точно так же дела обстоят и с Триумфальной площадью, на которой всё никак не прекратят ремонт, а те концепции, которые выдвигаются для реконструкции, служат скорее превращением её в еще один гайд-парк, только гуманный, в логике неявного доминирования, близкой к колоннаде Альберти. Все эти события вокруг площадей говорят о том, что ни у политиков, ни у власти, ни у граждан нет консенсуса относительно того, какая площадь является главной в Москве, символический захват какой площади принесет захватчику больше всего символической власти и символического права говорить от имени города.

В конечном итоге, «город для людей» — значит «город для революций»

Кстати, возможно, до возведения довольно-таки странного для центра города торгового центра под Манежной площадью, именно она и носила этот символический характер. Мы все видели фотографии с многотысячных митингов на излёте СССР, которые происходили именно там. И это и дало символический толчок, позволивший нашей стране измениться. К лучшему или к худшему —  сложный вопрос, но без тысяч людей на Манежке этого бы не было. И Юрий Лужков, как стихийный градостроитель, скорее всего это понимал, поэтому решил обезопасить себя, действующую власть, ноблей. Ведь надо же как-то отгородиться от бунтующей черни.  

В этом плане, мечта хипстерского урбанизма о «городе для людей» приобретает свойство левацкого стриптиза. Ведь, в конечном итоге, «город для людей» — значит «город для революций». Безбарьерная среда позволит даже инвалиду-колясочнику бросать коктейль Молотова в riot police, а пешеходные зоны проще баррикадировать, чем автомобильные дороги. А чем больше людей будет собираться в публичных пространствах, тем больше аудитории будет у тех, кто в этих пространствах высказывается. И кто сказал, что они не будут призывать убивать, жечь и грабить? Будут, ведь они — «бессмысленный народ».  

Текст написан в соавторстве с Ильей Гурьяновым, магистром истории, аспирантом философского факультета НИУ ВШЭ

 

Поделиться:

Читайте также

КОММЕНТАРИИ
к посту «Архитектура городских боёв»

Ответить в ветку
Авторизоваться через:
Alexander TsygankovAlexander Tsygankov 13 мар 2014, 15:56

очень интересная тема, жаль, что написано впопыхах

Яндекс.Метрика