берлин
05 сен 2013
Поделиться

Мартин Рейн-Кано, совладелец бюро Topotek1

Автор: Егор Коробейников

Архитектор и совладелец компании TOPOTEK1 Мартин Рейн-Кано о мега-трендах в городском планировании и о том, что общего у устройства современной Европы с коммунизмом.

Фотография:
Егор Коробейников
Мартин Рейн-Кано

— Вы занимаетесь ландшафтной архитектурой и созданием общественных пространств. Верите ли Вы в инициативу «снизу» и в участие рядовых горожан в процессе городского планирования? Как это происходит в городах, в которых Вы работаете?

— Я не могу сказать, что я верю в это как в некую идеологию. Когда-то врачи были авторитарны — вы больны, примите эту таблетку и идите домой. Сегодня всё больше сопровождается общением, вопросами и попыткой вовлечь людей в процесс. Я думаю то же самое с архитектурой. Вы можете вовлечь людей в обсуждение, но, в конце концов, вы, как планировщик, должны возглавить процесс и взять на себя ответственность, потому что вы получили определенные знания за какое-то количество денег, в том числе налоговых. Многие политики используют метод вовлечения местного сообщества, однако я отношусь к этому очень критично. Мы создаём что-то, что должно жить в течение двух, трёх, четырёх поколений, и сегодняшние желания людей необязательно принесут пользу в долгосрочной перспективе. Конечно, по поводу особенно важных вопросов может быть созван референдум, но в любом случае планировщик должен играть роль лидера.

— Кто чаще всего является заказчиком по созданию общественных пространств в ваших проектах? Есть ли кто-то, кто одобряет ваши предложения по дизайну — муниципалитет, горожане, художественные советы?

— В Западной Европе это делают в основном конкурсные жюри, состоящие из политиков, других архитекторов, иногда художников, людей из районов, то есть различных групп интересов, которые должны демократичным путем прийти к одному мнению. Проблема возникает тогда, когда вы хотите по-настоящему экстремальный дизайн. Такое жюри, как правило, выбирает традиционной, средненький дизайн, потому что им нужно прийти к единому мнению. Это может быть хорошо для общества с точки зрения поддержания «нормальности». Но для дизайна лучше, когда есть жесткая воля для того, чтобы создать по-настоящему качественные объекты. Иногда людям не нравится что-то в начале, но со временем они привыкают. Идея в том, чтобы планировщик работал как куратор, или как коллекционер искусства — сортировал интересы вместо того, чтобы быть большим девелопером утопических идей. Мы должны создавать предметы, которые становятся фетишем, чем-то большим, чем просто материал. Ты начинаешь ассоциировать себя с объектом, с парком, со зданием, потому что оно красивое, особенное, хорошо построено или сконструировано. Это основная особенность. И это отличается от планировщика как организатора. Планировщик-организатор предопределяет место до того, как туда приходит дизайнер — он говорит, что здесь нужно открытое пространство, здесь — площадь, здесь нужны здания повыше или пониже. Такие решения принимаются как часть политической процедуры, и такое знание города отличается от работы дизайнера. Вы можете подходить к городу как к объекту, но тогда вам нужен заказчик-диктатор, как Сталин. Для архитектора это удовольствие, потому что в таком случае позволено делать все, что захочется. Все большие города были построены по воле диктаторов, когда существовало одно правило — мы должны это сделать только так и никак иначе.

— А как насчет средневековых городов?

Средневековые города другие, они никогда не становились большими городами, у них не было программы роста. Но здесь есть большая дискуссия между структурализмом и так называем «органическим» ростом города. Может быть, вы удивитесь, но я бы сказал, что Москва растет по принципу дикой природы. Одно место, в которое я бы очень хотел поехать, это Пхеньян — город, созданный по абсолютно тоталитарному принципу. Все построено в стиле 60-70-х годов, и строится так до сих пор. Сталину или Гитлеру понравилось бы. Если когда-нибудь в Пхеньяне преодолеют режим и сохранят наследие, то этот город может стать таким же уникальным, как Рим или Афины 20-го века.

— Кто ответственен за подготовку технического задания в тех проектах, где вы участвуете?

В основном мы работаем через конкурсы. Это, конечно, политический процесс, который заканчивается программой для конкурса. Конкурсанты могут отнестись к ней критически, жюри может принять решение о пересмотре некоторых утвержденных позиций, но место действия уже предопределено. Иногда мы можем быть против сценария, который для него предлагается, но даже тогда я считаю, что политическая процедура очень важна. Без нее ничего не сработает, а если когда-то срабатывало, то было исключением. Идеология городского планирования по-прежнему базируется на идеях порядка и хаоса. Планирование всегда стремится создать порядок, хотя это не всегда правильная или нужная вещь. Это сложный процесс, но я рад, что есть заданные условия работы, потому что у дизайнера нет времени, чтобы решать все вопросы.

— Неужели вам не хотелось иметь немного больше свободы в работе?

— Это зависит от города, в котором мы работаем. В одном — сплошной хаос, в другом — высочайший уровень демократии. Брутальность в своё время была свойственна Германии — архитекторы уничтожали объекты наследия, строили уродливые здания, и в итоге испортили свою репутацию. А в Скандинавии или Швейцарии наоборот — там получается выстроить нормальный диалог, так как архитекторы или планировщики уважаемы, их работа хорошо оплачивается, и им даже немного скучно, поэтому они открыты для экспериментов. Для меня это — рабочий рай. Они верят в общественность, в то, что земля принадлежит всем, в общую ответственность. Я думаю, нужно к этому стремиться. Конечно, это небольшие страны: население Дании — одна треть Москвы, Швейцария — половина. Когда приходится принимать решения, размер становится проблемой: чем больше организм, тем менее демократичным путем он способен работать. Это заложено в природе. 

— А как насчет Нью-Йорка?

— Сложно сказать, что есть образец города, к которому нужно стремиться — иногда нужно создать собственную модель, может быть из сочетания нескольких разных моделей. Изменения могут быть, и они существуют, но возможность перемен иногда не настолько большая, насколько мы думаем. Реальность довольно упряма. Существует ограниченное количество ситуаций, в которые может произойти радикальная перемена, может быть в России сейчас такая ситуация, а может быть — нет. Москва хочет быть в общемировом финансовом контексте. Россия всегда хочет быть, как кто-то ещё, вы копируете всё подряд, это в вашей традиции, и в итоге выходят плохие копии. Хотя оригинальных мест вообще очень мало — немцы копируют французов, французы — итальянцев, итальянцы — греков и так далее. Копирование — это первый шаг по созданию чего-то своего, но оно должно быть качественным, а для этого нужны дизайнеры.

— Каким образом люди могут принять общественное место? В российской практике мы часто сталкиваемся с вандализмом. Как с этим бороться?  

Общественное пространство — это зеркало общества, и если в нем есть накопленная агрессия, это будет отражено. Единственный способ избежать вандализма — построить счастливое общество, с наименьшей вероятностью несправедливости любого рода. Но даже тогда найдется кто-то, кто попытается все испортить. Я думаю, что мы должны смириться с тем, что живем в открытом обществе, и негативные вещи — часть реальности. В противном случае нужна диктатура. Так было в Восточной Германии — люди ничего не разрушали, но были под невероятным давлением. Другая проблема общественных пространств связана с тем, что политики любят открывать парки и детские площадки, но не любят выделять средства на их поддержание. Если вы не ухаживаете за садом, он становится диким и исчезает. То же самое с общественными местами – их нужно «взращивать», ухаживать за ними, культивировать.

— Что вы считаете особенным в Москве и Санкт-Петербурге?

— Я думаю самое интересное в Москве и в Санкт-Петербурге — это то, как города отражают состояние общества. Здесь нет четкого разграничения между общественным и частным. Чувствуется переходный этап, контраст между старым и новым. Для меня здесь все выглядит как искаженная реальность. Я не был в Советском Союзе до его распада, но могу представить, что Москва смотрелась гораздо органичнее в советское время, чем сейчас. То же с Санкт-Петербургом. Сейчас я вижу контраст между протокапитализмом, древней Россией и социализмом – и это совершенно размазанная картинка. Я не знаю, прав ли я насчет России, но обычно города всегда являются отражением состояния общества.

— Берлин, особенно его восточная часть, находился под большим влиянием Советского Союза и, в частности, советского подхода к городскому планированию. Что происходит с этой частью Берлина сегодня, было ли пересмотрено советское наследие и как вы лично к нему относитесь?

— Прежде всего, есть так называемый договор «два плюс четыре» между четырьмя победителями войны — Францией, Великобританией, США, Советским Союзом — и двумя германскими государствами. В одном из пунктов договора говорится о том, что каждый закон, который был принят Советским Союзом во время оккупации до создания ГДР в 1949 году, должен быть сохранен. Это означало, что национализация не могла быть отменена, поэтому все, у кого было отобрано имущество, не могли получить его обратно. В другой части договора сказано о том, что все памятники Советского Союза на территории Германской Республики должны быть сохранены. Интересно, что все постаменты с Лениным убраны, но большие, по-настоящему монументальные, созданные после войны и захватывающие дух памятники остались. Эта часть наследия очень важна. Кроме того, особенностью Берлина стала конкуренция между двумя системами. Каждая из них стремилась сделать лучшее, на что способна, и благодаря этому появились интересные объекты архитектуры и целые улицы.

Теперь уже нет никакой разницы между двумя частями города. Восточная часть Берлина сохраняет советский стиль только в районе улицы Карла Маркса и в районах моноблоков. Да и те отремонтированы так, что в них уже нет былой грубости – они выглядят цивилизованно, скучно, банально, совсем не так, как должно выглядеть жилье для рабочих. В целом с Запада на Восток был перенесен весь инструментарий по планированию.

— Считаете ли вы, что роли общественных мест в восточной и западной частях отличались? Как это изменилось сегодня?

— Изменилась плотность города. Последние двадцать лет у нас была строительная лихорадка — вы не узнаете сегодня многие части города. Просторность времен ГДР осталась только в некоторых местах. Я считаю, что мы должны сохранить примеры этих грандиозных социалистических авеню, поскольку они — это тоже история. Но сейчас город стремится к тому, чтобы убить социалистическую часть — это называется «критической реконструкцией». Они хотят довести плотность города до уровня 19-го века.

— Вы работаете в разных странах. Можно ли сказать, что европейский подход к развитию общественных пространств отличается от, например, китайского? Есть ли какие-то общие тренды в этой области?

— Есть мега-тренды, которые можно наблюдать во всем мире. Я имею в виду стирание границ между частным и общественным. Мы теряем приватность из-за технологий и мобильности. Общественная жизнь приходит в наши дома через компьютеры и ТВ. И наоборот — я смотрю на людей, которые путешествуют на поезде, и вижу, что они заняты своими телефонами, которые создают приватность без всяких стен.

Питер Кук развил в 60-х годах теорию о том, что мы будем очень тепло одеваться, чтобы иметь возможность спать где угодно. Возможно, уйдет идея привязанности к одному месту, и мы вернемся к кочевому образу жизни.

Люди всегда передвигались. Появилась идея государства как главного носителя самоидентификации — одно государство, один язык, одна религия. Советский Союз пытался жить идей коммунизма – мы все разделяем одни вещи и у каждого есть одинаковые возможности. Сейчас это также становится мега-трендом. Например, когда люди не могут позволить себе купить машину и используют автомобиль совместно. Из-за отсутствия денег людям приходится учиться делиться. Более того, я знаю много людей, которые женившись второй и третий раз воспитывают и своих, и чужих детей. Получаются смешанные семьи. Звучит как шутка, но это своего рода последовательная смена идеи Энгельса о семье как о ячейке общества и государства. Я думаю, что у нас в Европе сейчас существует некая усложненная форма коммунизма.

То же с общественным пространством — люди захватывают его для личных целей, и, возможно, нам нужна новая инфраструктура. У мэра Берлина есть идея обеспечить во всем городе бесплатный wi-fi. Значит, понадобятся места для подзарядки батарей, потребуются скамьи и столы для проведения переговоров. Такие изменения воссоздают идею публичного пространства — места, которое открыто для всех, в том числе для бедных, и которое при этом может быть удобнее, чем твое собственное жилище. Появление таких пространств связано с конкуренцией между городами за мобильных, образованных космополитов. Мы ищем наилучшие условия для проживания, и одно из таких условий — наличие качественных общественных пространств. Конечно, для этого нельзя быть привязанным к одному месту, нужно передвигаться. Но ведь мы были созданы с ногами, а не с корнями.

Поделиться:

Читайте также

КОММЕНТАРИИ
к посту «Мартин Рейн-Кано, совладелец бюро Topotek1»

Ответить в ветку
Авторизоваться через:
Яндекс.Метрика